Бренд – послание миру

Во многих российских городах приходят к пониманию того, что им нужен бренд, по-русски – торговое наименование. Причины возникновения желания получить узнаваемый бренд различны, но цель одна – выйти из небытия и нищеты. Но кто разработает городу бренд? Одни, как в Санкт-Петербурге, истратив $500 тыс., ожидают появления сильного бренда из головы маститого заграничного маркетолога. Другие, поскромнее, приглашают рекламных светил из столиц. И те, и другие представители власти даже не допускают мысли, что пророков нужно искать у себя под боком.
Редакция журнала «Конкуренция и рынок» благодарна Владимиру Гречухину, создателю бренда «Мышкин», руководителю проекта «Единственный в мире музей мыши», представителю районного общественного собрания, за интервью.

- Владимир Александрович, как пришла мысль разработать бренд города?

- К нам пришло понимание того, что в жизни и человека, и города главным является то, чем они отличаются от других. Если яркого качественного отличия нет, то в неоглядном многолюдстве бесчисленных российских городов и городков ты совершенно незаметен и миру неизвестен. Это отличие должно быть лаконично и емко сформулировано, очень сжато подано миру, и не в чем ином, как в бренде.
Нам наконец стало понятно, что яркий, удачный (пусть даже и смешной!) бренд – это словно талантливо задуманная и исполненная вывеска, зазывающая в магазин. А если еще точней, то бренд – словно сильный маяк или даже знамя, высоко поднятое над городом… и над «всенародством» всех иных городов. И его уже нельзя не заметить.
- Какое настроение было у Вас, когда приступили к созданию программы развития города? И как удалось вовлечь в ее реализацию все местное население?

- Это было настроение горькой обиды патриотов города на безжалостную судьбу их города в ХХ в. До революции Мышкин был вполне обеспечен, неплохо обустроен, красив, культурен. Например, тут была старейшая и лучшая в губернии научная и общедоступная библиотека, здесь вторыми в России издали Полное собрание русских летописей.
А после революции и двух больших крестьянских восстаний в уезде, направленных против советской власти, город был признан «социально и классово чуждым». Уезд расформировали, а город разжаловали в село, заодно лишив исторического имени. И навсегда уже отрицалась любая возможность его развития и продвижения. Даже юбилей екатерининской городской реформы, который отмечали все ярославские города, нам хоть как–то отметить решительно запретили.
У нас не было никакого строительства, и даже серьезных ремонтов не проводилось. Здесь железные крыши дворянских и купеческих особняков не красились с дореволюционных времен и многие из них гремели на ветру оторвавшимися листами железа. А на вовсе бескрышных башнях главного собора города… росли березы. Бывший город выглядел неким заповедником запустения. Советская власть умела держать в опале и людей и города, и вырваться из-под этой опалы было нелегко. Если вообще возможно… А самое тягостное – это полная блокада гласности о наших даже самых интересных делах. Вот эту блокаду и надлежало прорвать, громко заявив о себе.

Продолжение читайте в журнале «Конкуренция и рынок» / февраль 2013 №1 (57)