Конкуренция привела к убийству

Журнал «Конкуренция и рынок» март 2012 №1 (53) | Аркадий Граховский

В 1837 году Александр Пушкин потерял всякое терпение от постоянных встреч с нидерландским посланником Геккереном и его приемным сыном Дантесом. Во всех салонах Петербурга ждали закономерного результата омерзительной кампании по травле одного из выдающихся мыслителей России – Александра Сергеевича Пушкина.

Развязка наступила 29 января (10 февраля) 1837 г. – в 2 часа 45 минут Пушкин скончался. Убийство А. С. Пушкина открыло череду странных убийств в российской истории XIX–XX вв. Жертвами заговоров становились люди, не пожелавшие предать свои нравственные идеалы и отказаться от любви к России.

За что были убиты И. Тальков, С. Есенин, П. А. Столыпин, Александр III, М. Д. Скобелев и унижен Николай I? Воспользовавшись мыслью: «Скажи, кто твой враг, и я скажу, кто ты», казалось бы, легко установить убийц, нанявших приблудного светского вертопраха – француза Дантеса, которому с момента появления в Петербурге осенью 1833 г. с рекомендательным письмом принца Вильгельма Прусского к директору канцелярии Военного Министерства Адлербергу не составляло особого труда к 44 различного рода взысканиям прибавить очередное – за участие в дуэли.

Фактически, высший свет Петербурга с 1833 г. готовил Дантеса на роль убийцы Пушкина.

Так как факт убийства Пушкина никто не оспаривает, закономерно задать вопрос: за что убили великого национального поэта, писателя, мыслителя, которому уже при жизни отводили роль аналогичную той, что играл Гомер в Греции? Кого Россия потеряла 175 лет тому назад?

Ответ на этот вопрос можно было бы найти в академической биографии А. С. Пушкина, да вот незадача – она до сих пор не написана… Значит, кому-то выгодно скрыть правду об убийстве Пушкина, как и о конфликте идей, разъединивших русскую элиту после плохо подготовленного масонского выступления в декабре 1825 г.

Во взглядах зрелого А. С. Пушкина и некоторых представителей различных течений великосветского Петербурга разгадка тайны убийства наверняка имеется. То, что не по зубам литературоведам, критикам и «пушкиноведам» всех мастей может быть интересно молодым следователям из ФСБ, МВД и Следственного комитета для демонстрации их профессионализма. Уж они-то точно могли бы пролить свет на истинный конфликт, который, похоже, не разрешился 175 лет назад.

 

Герой

Победа России над 150-тысячным европейским сбродом, вторгшимся под предводительством гениального авантюриста Наполеона, вызвала мощный патриотический подъем в русском обществе. Под воздействием артиллерии А. А. Аракчеева, рассуждений о любви к Отечеству А. С. Шишкова, популяризации древней русской истории Н. М. Карамзиным и объяснения закономерностей политической экономии А. К. Шторхом преклонение перед иностранцами и так называемая европеизация России, начатые в результате революции Петра I, пошли на убыль. Конечно, европейский дворянский сброд и так называемые западники в салонах Петербурга даже оплакивали поражение Наполеона и тех, кто подталкивал напасть на Российскую империю. Однако победа в Отечественной войне 1812 г. содействовала интенсификации русской мысли и неминуемо приводила к укреплению рядов славянофилов и появлению немногочисленных любомудров.

Русское просвещенное общество, наконец, обнаружило в себе способность властно объявлять свою волю западноевропейским монархам и аристократам. Ни Англия, ни Австро-Венгрия, ни Франция не могли не считаться с волей русского императора Александра I. Закономерно появление после войны молодых русских интеллектуалов, которые в насаждаемой со времени Петра I бюрократии и засилье в управлении империей иностранцев видели тормозящие развитие Отечества факторы. Столкновение идей неминуемо переросло в реальное противостояние людей. В 1826 г. освобождение России от идей Запада возглавил 30-летний император Николай I, ясно различающий взгляды тех, кто сочувствовал декабристам и патриотам, готовым в историческом наследии отыскать идеи для благоустройства родины.

Два противоборствующих лагеря выдвинули своих лидеров. Если к первым можно отнести К. Р. Нессельроде, М. М. Сперанского, В. П. Кочубея, В. Г. Белинского, П. М. Волконского, А. Х. Бенкендорфа, В. Ф. Адлерберга, П. Д. Киселева, А. С. Меньшикова, В. Н. Панина, Л. А. Перовского, то ко вторым – Г. Л. Канкрина, А. К. Шторха, А. С. Пушкина, Ф. И. Тютчева, В. А. Жуковского, В. И. Даля, Ф. М. Достоевского, Г. И. Невельского, Н. И. Путилова, М. Е. Салтыкова-Щедрина, А. М. Горчакова.

А. С. Пушкин слыл в столице империи острословом и очень смелым человеком. Страх был неведом Пушкину.

Поэтому к 1830 г. в петербургских политических салонах Кочубея, Хитрово-Фикельмон и Нессельроде ненависть к Пушкину приобрела очень четкие очертания. А как иначе могли относиться к мыслителю-патриоту посетители салонов, в которых сокрушались по поводу поражения и печальной судьбы Наполеона? В политическом салоне жены министра иностранных дел Нессельроде, в котором собирались аристократы и иностранцы, не принято было говорить по-русски.

Великий князь Михаил Павлович называл графиню Нессельроде «Господин Робеспьер». «Дом русского министра иностранных дел был центром так называемой немецкой придворной партии, к которой причисляли и Бенкендорфа, тоже приятеля обоих Нессельроде. Для этих людей иностранец Геккерн был свой человек, а Пушкин был чужой» (Тыркова-Вильямс. Жизнь Пушкина. Т. II. С. 407).

Дадим общую оценку указанных трех важнейших политических салонов Петербурга устами современников, принадлежавших к высшему свету Петербурга. Князь Лобанов- Ростовский в своих записках называет высший свет «ханжеским обществом людей, мнивших себя русской аристократией». Внучка Кутузова Д. М. Фикельмон писала Вяземскому: «...я ненавижу это суетное, легкомысленное, несправедливое, равнодушное создание, которое называют обществом... Оно так тяготеет над нами, его глухое влияние так могуче, что оно немедля перерабатывает нас в общую форму... мы пляшем мазурку на все революционные арии последнего времени».

Министра Нессельроде, ловкого интригана, называли «австрийским министром иностранных дел». Его жена играла виднейшую роль в свете и при дворе. Она была представительницей космополитического, олигархического ареопага, который свои заседания проводил в Сен-Жерменском предместье Парижа, в салоне княжны Меттерних в Вене и салоне графини Нессель- роде в Петербурге. Графиня ненавидела Пушкина, и он платил ей тем же.

Пушкин не пропускал случая клеймить эпиграмматическими выходками и анекдотами свою надменную антагонистку, едва умевшую говорить по-русски. Дочка графа Гурьева, бывшего министра финансов в царствование императора Александра I, зарекомендовавшего себя корыстолюбием и служебными преступлениями, не могла не реагировать на слова Пушкина: «…Встарь Голицын мудрость весил, Гурьев грабил весь народ». Графиня Нессельроде злобно шипела, сплетничала и подогревала скандалы вокруг Пушкина. Пушкин в ответ называл главные петербургские салоны «притоном мелких интриганов, завистников и негодяев».

Произведения Пушкина не оставляют сомнений, что он постиг природу человеческих страстей и разбирался в психологии. В своей творческой лаборатории Пушкин из поэта постепенно превращался в писателя, историка и выдающегося русского мыслителя, имеющего большое влияние на русское общество.

18 сентября 1826 г. в Чудовом монастыре состоялась встреча императора Николая I с А. С. Пушкиным. Вот как описывал эту встречу со слов Пушкина польский граф Струтынский: «...Молодость, – сказал Пушкин, – это горячка, безумие, напасть. Ее побуждения обычно бывают благородны, в нравственном смысле даже возвышенны, но чаще всего ведут к великой глупости, а то и к большой вине. Вы, вероятно, знаете, потому что об этом много писано и говорено, что я считался либералом, революционером, конспиратором, – словом, одним из самых упорных врагов монархизма и в особенности самодержавия. Таков я и был в действительности. История Греции и Рима создала в моем сознании величественный образ республиканской формы правления, украшенной ореолом великих мудрецов, философов, законодателей, героев; я был убежден, что эта форма правления – наилучшая.

Мне казалось, что подчинение закону есть унижение, всякая власть – насилие, каждый монарх –угнетатель, тиран своей страны, и что не только можно, но и похвально покушаться на него словом и делом. Не удивительно, что под влиянием такого заблуждения я поступил неразумно и писал вызывающе, с юношеской бравадой, навлекающей опасность и кару. Я не помнил себя от радости, когда мне запретили въезд в обе столицы и окружили меня строгим полицейским надзором.

«Но всему своя пора и свой срок, – сказал Пушкин во время дальнейшего разговора с графом Струтынским. – Время изменило лихорадочный бред молодости. Все ребяческое слетело прочь. Все порочное исчезло. Сердце заговорило с умом словами небесного откровения, и послушный спасительному призыву ум вдруг опомнился, успокоился, усмирился; и когда я осмотрелся кругом, когда внимательнее, глубже вникнул в видимое, – я понял, что казавшееся доныне правдой было ложью, чтимое – заблуждением, а цели, которые я себе ставил, грозили преступлением, падением, позором!

Я понял, что абсолютная свобода, не ограниченная никаким божеским законом, никакими общественными устоями, та свобода, о которой мечтают и краснобайствуют молокососы или сумасшедшие, невозможна, а если бы была возможна, то была бы гибельна как для личности, так и для общества; что без законной власти, блюдущей общую жизнь народа, не было бы ни родины, ни государства, ни его политической мощи, ни исторической славы, ни развития; что в такой стране, как Россия, где разнородность государственных элементов, огромность пространства и темнота народной (да и дворянской!) массы требуют мощного направляющего воздействия, – в такой стране власть должна быть объединяющей, гармонизирующей, воспитывающей и долго еще должна оставаться диктатуриальной или самодержавной, потому что иначе она не будет чтимой и устрашающей, между тем, как у нас до сих пор непременное условие существования всякой власти – чтобы перед ней смирялись, чтобы в ней видели всемогущество, полученное от Бога, чтобы в ней слышали глас самого Бога.

Помню, что, когда мне объявили приказание Государя явиться к нему, душа моя вдруг омрачилась – не тревогою, нет! Но чем-то похожим на ненависть, злобу, отвращение. Мозг ощетинился эпиграммой, на губах играла насмешка, сердце вздрогнуло от чего-то похожего на голос свыше, который, казалось, призывал меня к роли исторического республиканца Катона, а то и Брута.

Вместо надменного деспота, кнутодержавного тирана, я увидел человека рыцарски прекрасного, величественно-спокойного, благородного лицом. Вместо грубых и язвительных слов угрозы и обиды я слышал снисходительный упрек, выраженный участливо и благосклонно.

«Как, – сказал мне Император, – и ты враг твоего Государя, ты, которого Россия вырастила и покрыла славой, Пушкин, Пушкин, это не хорошо! Так быть не должно».

 «Простите, Ваше Величество, что, не ответив сразу на Ваш вопрос, я дал Вам повод неверно обо мне думать. Я никогда не был врагом моего Государя, но был врагом абсолютной монархии».

Государь усмехнулся на это смелое признание и воскликнул, хлопая меня по плечу: «Мечтания итальянского карбонарства и немецких тугендбундов! Республиканские химеры всех гимназистов, лицеистов, недоваренных мыслителей из университетской аудитории. С виду они величавы и красивы, в существе своем жалки и вредны! Республика есть утопия, потому что она есть состояние переходное, ненормальное, в конечном счете всегда ведущее к диктатуре, а через нее к абсолютной монархии. Не было в истории такой республики, которая в трудную минуту обошлась бы без самоуправства одного человека и которая избежала бы разгрома и гибели, когда в ней не оказалось дельного руководителя. Силы страны – в сосредоточенной власти, ибо где все правят – никто не правит; где всякий законодатель, – там нет ни твердого закона, ни единства политических целей, ни внутреннего лада. Каково следствие всего этого? Анархия!»

 

Водевиль или информационная война?

Бюрократия и любые захватчики из истории человечества знают, как важно убить лучшего представителя покоренного народа. Ведь лидер может возглавить движение за освобождение от идеологического и экономического гнета.

Маркетологи тоже знают, какими методами достигается экономическая сила и устраняются с рынка конкуренты. Именно прожженные маркетологи рекомендуют: «Особое внимание уделяйте непокорным, упрямым, которые не хотят склонить головы перед нашим превосходством, не хотят работать на нас и противодействуют нашей практике и политике. … Разоблачайте их, компрометируйте их под любым предлогом, по любому поводу. Распространяйте против этих упрямцев компрометирующие слухи, создавайте им сомнительную репутацию, в конце концов – их начнут опасаться те же, кто поддерживает, кто хорошо знает, кто имеет о них прекрасное мнение.

Влияние Пушкина как русского мыслителя росло, и он был опасен. Пушкин был обречен. Но кого хотели запугать этим убийством на самом деле?

Убийство «стихоплета» было частью многоходовой аферы, которая началась с эпохи Петра I. Борьба за русский трон для некоторых европейских авантюристов была более желательной, чем полное невзгод покорение Индии, Африки и поиск золота в Южной Америке.

Дворцовые перевороты и убийства русских императоров (Петра III и Павла I) позволили некоторым силам уверовать, что теперь они с легкостью превратят Россию имперскую в некую республику Руссия.

Однако 14 декабря 1825 г. произошел конфуз – информационная война против дома Романовых закончилась банальным расстрелом бегущих на льду Невы. Император Николай I смог удержать трон, спасти жизнь семьи и предотвратить ужас гражданской войны.

Вынося решение убить А. С. Пушкина, мстительное интернациональное дворянство хотело в первую очередь досадить Николаю I за неудавшийся переворот в декабре 1825 г. Действовали эти силы, сидящие в петербургских дворцах и эксплуатирующие русских крепостных, исподтишка и с полным знанием дела. Николай I знал о заговоре против Пушкина и поэтому поручил шефу жандармов Бенкендорфу пресекать любые попытки вызвать Пушкина на ритуальное убийство – дуэль.

Бенкендорф знал о дуэли и оценке Николая I, данной Пушкину: «Это самый умный человек в России». Пушкин знал, как относится к нему шеф жандармов, но он не мог постоянно напрямую обращаться к Императору России. Знал это и Бенкендорф, и поэтому он часто всеми своими действиями напоминал русскому мыслителю народную мудрость «Жалует царь, да не жалует псарь».

В дневнике А. С. Суворина, исследовавшего тайну убийства А. С. Пушкина и встречавшегося с людьми, знавшими великого поэта, есть запись (стр. 205): «Николай I велел Бенкендорфу предупредить. Геккерен был у Бенкендорфа. Вместо выполнения приказа царя Бенкендорф спрашивает совета у кн. Белосельской, как ему поступить – послать жандармов на место дуэли или нет. «Что делать теперь?» – сказал он княгине Белосельской. – «А пошлите жандармов в другую сторону».

 

* * *

Прошло 175 лет с момента прощания с А. С. Пушкиным в Придворно-Конюшенной церкви. На отпевание русского мыслителя пришел весь Петербург. Публика толпилась в церкви и даже на улице. Никакой спешки в прощании с телом Пушкина не было (очередная ложь). Вечером 1 февраля была панихида, и тело Пушкина повезли, согласно его воле, в Святогорский монастырь.

Будут ли в XXI веке названы истинные убийцы А. С. Пушкина или же их снова скроют? Но разве лицемерие ведет к конкурентоспособности России?

Статью полностью читайте в журнале «Конкуренция и рынок» март 2012 №1 (53)